Category Archives: Почитать

Исаак Бабель — человек, любивший удивлять

babel.jpg

Его сочинения и по сей день во всем мире считаются литературной визитной карточкой Одессы.

Тайная свадьба

Исаак Эммануилович Бабель родился 13 июля 1894 года в довольно небедной еврейской семье. Его образованию родители придавали огромное значение: еще в детстве Исаак досконально говорил на идише, немецком и французском языках. Дело в том, что по российскому закону о «черте оседлости» евреям не позволялось жить в центральных городах. Исключение делалось только для очень одаренных детей. Так что французским Бабель владел настолько, что первые новеллы написал именно на нем. К сожалению, эти рассказы не дошли до наших дней, затерявшись в архивах изъятых НКВД при аресте писателя в 1939 году. Любопытно, что там исчезло и его личное дело бывшего сотрудника ЧК, в ряды которого он вступил в 1917 году.

В школе же, по воспоминаниям самого Бабеля, он «отдыхал». В гимназию Исаак поступил после того, как его отец «долго общался взаперти с попечителем гимназии». Сумма взятки, заплаченная отцом будущего писателя за обучение того в гимназии, чуть не разорила все предприятие Эммануила Бабеля. Отец видел своего сына удачливым коммерсантом, но внезапный для всей семьи брак Исаака поставил на его карьере предпринимателя жирную точку.

Женился Бабель в служебной командировке. Дело в том, что его отец закупал сельскохозяйственные машины у крупного киевского промышленника Гронфайна и посылал за ними своего сына. Там и познакомился Исаак со своей будущей женой — Евгенией Гронфайн. Но шансов получить официальным путем разрешение на брак у молодых влюбленных не было — старший Гронфайн не видел выгодной партии в браке своей дочери с одесским студентом Бабелем. Поэтому выход был найден моментально: влюбленные бежали в Одессу, где их обвенчал местный раввин в синагоге. Однако взбешенный отец Исаака, которому выходка сына принесла внезапные убытки (ни о каких дешевых поставках с предприятия Гронфайна теперь речь не шла), отказал ему в дотациях на дальнейшее образование. Несмотря на это, Исаак не пал духом и решил попытать счастья в других городах.

В 1916 году Бабель уезжает в Петроград. В столице империи Исаак более года перебивается случайными заработками, пытаясь опубликовать свои рассказы. Но в большинстве изданий его новеллы отвергают с формулировкой «цинизм и бесстыдство». Судьба сводит Бабеля с Максимом Горьким, по протекции которого и публикуются первые произведения одесского прозаика. Рассказ «Щель» получает скандальную репутацию и одновременно выводит Бабеля в число знаменитостей России. В произведении одессит описал быт проституток, подсмотренный через щель в стене. Резонанс был неоднозначен: сразу несколько критиков подали на него в суд, считая его порнографом. Слушание должно было состояться в марте 1917 года. От приговора Бабеля спасла только Февральская революция.

Жизнь бандитов изнутри

Писатель был очень дружен с Леонидом Утесовым. По утверждению джазмена, именно им были подсказаны Бабелю некоторые сюжеты и диалоги. Исаак называл одесского певца Утесиком, часто бывал у него в гостях.

Рассказы Бабеля первым стал читать с эстрады в начале своей карьеры именно Утесов. Они часто сопровождались одесскими куплетами. Певец также выступил невольным консультантом Бабеля при написании им «Одесских рассказов» — ведь он хорошо знал Михаила Винницкого (Японца) по Одессе.
... Читать далее

НЕПРИДУМАННЫИ УТЕСОВ

Свою подлинную фамилию он употреблял крайне редко.  Артист не отказывался от своего еврейского происхождения, но и не любил его афишировать
Свою подлинную фамилию он употреблял крайне редко. Артист не отказывался от своего еврейского происхождения, но и не любил его афишировать
Что мы знаем об Утесове? Знаем, что он первым в СССР вывел на сцену Ленинградского мюзик-холла новаторский музыкально-театральный коллектив, получивший звонкое наименование теаджаз, знаем и любим песни в его неповторимом исполнении.
Никто лучше его не спел и уже никогда не споет «Полюшко-поле», «Каховку», «Тачанку», «Два друга», «Раскинулось море широко», «Гренаду», «Заветный камень», песни из «Веселых ребят» и др. Что еще знаем? В воспоминаниях некоторых «авторов» он предстает неизменно веселым неугомонным одесситом, лукавым балагуром, любителем розыгрышей и анекдотов, беззаботно прошедшим «с песней по жизни». Но это далеко не так.
Мы попытаемся рассказать вам о другом Утесове — не очень известном.

Под бременем клеветы

Человек впечатлительный, легкоранимый, он остро ощущал и фальшь, и несправедливость по отношению к себе, много пережил, передумал, перечувствовал. Это научило его приспосабливаться к жизни, скрывать свое истинное лицо под актерской маской. Хорошо знакомый с ним композитор Никита Богословский говорил: «Мне часто казалось, что Леонид Осипович порой ощущает себя глубоко несчастным человеком». Товарищ артиста — личный фотограф Хрущева — Петр Кримерман не раз заставал Утесова в состоянии глубоких раздумий, когда в его глазах отражались и боль, и отчаяние. Дома, в общении с близкими людьми, он был совсем другим человеком, нежели на концерте, в официальном учреждении и даже среди знакомых актеров и музыкантов. У него был свой комплекс неполноценности, вернее — два комплекса: еврейский (о нем — ниже) и комплекс творческой неудовлетворенности. Он не раз корил себя за легкомыслие молодости, за то, что не получил ни высшего, ни театрально-музыкального образования. Однажды он признался Петру Кримерману: «Если бы я прошел школу у такого гениального педагога, как Столярский, я мог бы сделать гораздо больше».
Да, Леонид Утесов был самородком, многому научился сам, уровень его культуры был, разумеется, выше среднего советского интеллигента. Он мог напеть целые сцены из известных опер, пристрастился к чтению русской классической литературы, сочинял стихи, любил живопись.
Но был и еще один комплекс — страх неоцененности, непризнания его заслуг. Для этого были основания. Держащая нос по ветру советская критика легко меняла комплименты на ругань.
Обращаясь к этим критикам, артист писал: «Хороший я или плохой, и сами вы не знаете: то вы хороните меня, то снова воскрешаете». В чем только его не обвиняли! Он был и «глашатаем одесской пошлости», и «певцом без вокальных данных», и «проводником мещанства на эстраде».
Это раздражало артиста и заставляло его постоянно лавировать — «повышать идейность выступлений». Еще больше выводили Утесова из себя нелепые слухи, распространяемые о нем завистниками, недоброжелателями, клеветниками.
В этих слухах Леонид Утесов представал расчетливым и алчным халтурщиком. Его обвиняли в том, что он вместе с женой скупал драгоценности и редкий антиквариат у тех, кого отправляли в ссылку как «социально опасный элемент». Самое ужасное было в том, что опровергнуть эти слухи — через газету, например, — он не мог: в те времена это было исключено!

Под чужим именем

Значительное место в жизни Утесова занимал так называемый еврейский вопрос. Его детство и юность прошли под знаком звезды Давида: он вырос в многодетной религиозной еврейской семье, пел в хоре Шалашной синагоги в Одессе. Подростком не раз бывал на еврейских свадьбах, где по заказам взрослых исполнял популярные песни на идиш — этот язык он не забыл до конца своей жизни.
С детства пристрастился и к еврейской кухне. Через много лет в Москве он подарил другу-одесситу клоуну Роману Ширману тарелку со своей фотографией с надписью: «Из этой тарелки надо кушать не свинину, а фаршированную рыбу». Пение знаменитого одесского кантора Шульмана вызывало у него слезы.
«Что же поделаешь, — говорил Утесов, объясняя свою повышенную чувствительность, — во всем виновато мое еврейское сердце» («а идише гарц»).
Почти 22 года он прожил еще в самодержавной России и хорошо знал, что такое погромы, черта оседлости, дело Бейлиса, черная сотня. Леонид Осипович с волнением рассказывал, как налетчики с револьверами из банды Мишки Япончика и русские рабочие — рубщики мяса разогнали толпу погромщиков, явившихся на Молдаванку «бить жидов». Поэтому октябрьскую революцию 1917 года Леонид Утесов принял всей душой. В его автобиографии есть такая запись: «Помогал Красной гвардии».
Но прошло три десятка лет, и в СССР с негласного распоряжения Сталина начал возрождаться государственный антисемитизм.
Уверовавший в социалистические идеалы Леонид Утесов долго не мог понять, что происходит в его стране. Он с горечью, недоумением и страхом воспринимал аресты «врагов народа», среди которых вдруг оказались его любимый Исаак Бабель, уважаемый кинооператор Владимир Нильсен, хорошо знакомый одессит кантор Шульман. Были отправлены в ссылку драматурги Николай Эрдман и Владимир Масс, сотрудничавшие с ним на эстраде и в кино. По стране поползли слухи, будто Утесов был задержан на советской границе при попытке бежать в Польшу. Артист так и не узнал, что его имя всплывало на допросах «по делу Бабеля» и что его внесли в список «троцкистов-террористов». События 1948—1953 годов — борьба с космополитизмом, убийство Михоэлса и особенно дело врачей — избавили Утесова от многих иллюзий и ввергли в почти шоковое состояние. Но, как и многие люди его поколения, он не потерял симпатий к Ленину и сказал первой жене, что подобные события были бы «невозможны при Владимире Ильиче».
«В конце пятидесятых годов, — рассказывал Кримерман, — Утесов в разговоре о деле врачей напомнил известное высказывание Ленина о талантах еврейского народа, изъятое еще в тридцатые годы из очерка Максима Горького «В. И. Ленин». Позже в одном из своих домашних стихотворений Леонид Осипович назвал антисемитизм «социализмом дураков».
Как вел себя Утесов в годы антисемитских кампаний? Нет, он не протестовал, но и не произносил верноподданнических речей — он просто молчал. И… (из песни слово не выбросишь) охотно принимал приглашения выступить у чекистов в клубе Дзержинского, где пел по заявкам, в том числе и официально запрещенные блатные песни. Однажды ему аплодировал сам Лаврентий Берия.
Но в то же время он был одним из немногих людей, кто поддержал опального и покинутого «бывшими друзьями» Михаила Зощенко, помог ему деньгами, пригласил к себе домой.
До войны творческих работников-евреев заставляли брать псевдонимы. Например, главного редактора газеты «Красная звезда» Давида Ортенберга заставили взять псевдоним — Вадимов. Но после войны, когда началась борьба с «безродными космополитами», была дана команда раскрыть псевдонимы. И это начали делать с каким-то садистским удовольствием. Леонида Утесова, урожденного Лазаря Иосифовича Вайсбейна, сия чаша миновала. Свою подлинную фамилию он употреблял крайне редко. Один раз стихи, посвященные Зиновию Паперному, подписал: «Твой Лейзер Вайсбейн». Артист не отказывался от своего еврейского происхождения, но и не любил его афишировать. Не распространялся он и о том, что его сестра Полина и брат Михаил носят фамилию Вайсбейн. Однажды Петр Кримерман спросил его: «Разве вы Леонид?».
Утесов усмехнулся и ответил: «А разве ты Петя, а не Пиня?» Он ненавидел антисемитизм. В 1963 году Утесов порвал отношения с одним из своих знакомых — военным летчиком, который выдал ему такой комплимент: «Какой ты, Леня, замечательный человек, будто и не еврей». Но подчас он относился к проявлениям бытового антисемитизма с юмором.
Смеясь, он рассказывал о своей встрече в госпитале с заслуженной партизанкой, не поверившей, что он еврей. «Ну что вы на себя наговариваете!» — возмутилась она.

Читать статью полностью

ДАВАЙТЕ ВСЕ ВМЕСТЕ

Одесса — молодой город. Три поколения для нас — все равно, что, скажем, для англичан — пятнадцать. А если прадед, дед и отец занимались одним делом, то можно говорить о династии.
А теперь представьте себе, что дед берет вас на руки, подносит к огромной лошадиной... Рука не поднимается, не может написать: «морде». К лицу с печальными и добрыми глазами, заглядывающими в самую глубину детской души. Вы протягиваете Орлику кусок сахара — не квадратик рафинада, как сегодня, а синеватый сколок с цельной сахарной головы. И тот нежными губами, чуть касаясь вашей ладошки, берет лакомство...

Биндюжники с Молдаванки
Биндюжники с Молдаванки

А затем дед сажает вас рядом на козлы, покрытые овечьей шкурой, каким-то особым образом чмокает, и Орлик, и его напарник Воронок потихоньку трогают с места, и площадка (так назывались окованные жестью повозки), груженная мешками с мукой, медленно тянется к выходу. И соседки, суетящиеся у дворового крана, спешат выше поднять палки, подпирающие белье. И вы с дедом выезжаете из ворот дома №70 на Болгарскую улицу...
И тут мама снимает вас с площадки. Вы остаетесь дома. А дед направляется в порт. Грохот колес и цокот копыт не утихают на Мясоедовской, Госпитальной, Болгарской — словом, на Молдаванке, где живут биндюжники.
— Моего деда уважали, — вспоминает Александр Исаакович Теплиш, — и это уважение унаследовал и мой отец — потомственный биндюжник. До того, как заняться грузовым извозом, мой прадед держал дилижанс. Помните, у Диккенса? Так вот: и в Одессе такие экипажи бегали в конце века — возили публику на лиманы, в Бирзулу (Котовск), Аккерман...
Считалось, что мы, Теплиши, еврейская семья из Венгрии, появились в Одессе чуть ли не сразу же после основания города. Мне кажется, что мы вообще евреи отсюда — из этой степи, из этого моря...

Читать статью полностью.

КАРТИНА МИРА ТЮРЕМНОЙ ЛИРИКИ

В тюремных газетах и журналах стихи заключенных печатались как минимум с 1920-х годов1, однако уже через десяток лет о тюремной теме в нашей стране надолго замолчали. Интерес к арестантской поэзии вновь обозначился лишь в 1980-90-х годах, когда центральные и областные службы по исправительным делам и реабилитации, управления исполнения наказания УВД России становятся учредителями многотиражных газет «для осужденных и лиц, находящихся в ЛТП». В 1992 году увидела свет маленькая книжка «Перебитое крыло», в которую вошли стихотворные произведения тюремных авторов. В сборнике воспроизведены тексты стихотворений заключенных, ранее опубликованных в многотиражных газетах органов и подразделений системы ИТУ. В предисловии «От издателя» отмечено, что «сборник не является антологией творчества осужденных. Он лишь первая попытка дать общее представление о направленности творчества этих лиц, их переживаниях и настроениях»2. В январе того же 1992 года в эфире радио России появилась программа «Облака» — «передача о заключенных, для заключенных и для всех тех, кому не безразлична их судьба», в которой стали регулярно звучать стихи тюремных поэтов. Частично они начали печататься в 1999 году3. Однако огромный корпус поэзии современных тюремных авторов до сих пор недоступен для изучения и неизвестен читателю. В своей работе я даю лишь первый, приблизительный обзор содержания картины мира тюремной лирики, используя в первую очередь материал, не проникавший в печать.

Для российских тюремных текстов одной из основных является оппозиция русское — нерусское. Эти члены оппозиции противопоставляются не как хорошее — плохое. Русское наделяется признаками плохого, нежеланного, скорбного, но все эти признаки, актуализируясь в отдельных текстах, не имеют такого значения как противопоставление нашего — чужого. Тюремные тексты является частью общенационального «русского текста», в котором «наша» сторона характеризуется как неправильная, ошибочная, трудная, «вкривь и вкось», «кое-как» и т.д. «Кое-как» как принцип построения русского мира организует и тюремный мир, распространяясь на его устройство (состояние тюремных помещений, содержание арестантов, одежду, пищу, медицинское обслуживание) и на структуру наказания. «Мы» и «они» противопоставляются в тюремном тексте как несчастные — не знавшие несчастий, знающие — профаны. Еще один аспект: мы — русские, они — запад. Россия оказывается страной тюрем, несчастий, высшего знания в противовес благополучной и всего этого не ведающей Европе:

Им не понять. Они не жили в страхе.
Не знали холода до клацанья зубов.
Не рвали от бессилия рубахи.
О шубы стен не разбивали лбов.
Им, не носившим никогда вериги,
Советских зэков трудно объяснить...4
Читать статью полностью.

Клезмер как феномен еврейской музыкальной культуры в Восточной Европе

На протяжении всей истории ашкеназского еврейства инструментальная музыка, представлявшаяся профессиональными музыкантами – клезмерами – являлась неотъемлемым элементом звукового пространства традиции. Практика подобного музицирования в названном регионе имеет многовековую историю; она играла важную роль в жизни еврейской общины и оказывала весомое влияние на музыкальные традиции контактных культур. Задача настоящей публикации – попытаться показать и осмыслить место инструментальной музыки в системе еврейской культуры, с одной стороны, с другой – определить специфические особенности регионального контекста в Восточной Европе в связи с данной традицией.

Почвенным компонентом музыкального творчества каждой еврейской этнической группы является музыка Древнего Израиля, элементы храмовой кантилляции, введённой в практику в V в. до н.э мудрецом Эзрой. И у каждого еврейского этноса, или группы есть, в свою очередь, особые его отличительные признаки, порождённые средой существования. Важнейшим моментом в истории еврейской музыки был запрет на инструментальное музицирование и всякое веселье, провозглашённый в конце I в. н.э. еврейскими мудрецами в Явно. На протяжении веков его неоднократно повторяли еврейские мыслители. Маймонид писал, что «после того, как Храм был погребён в руинах, мудрецы приказали, чтобы никто не играл на музыкальных инструментах, теперь запрещено веселиться в пении или на любом звуковом инструменте, и запрещено это из-за разрушения»

Читать полностью.